Тридцать два против тридцати двух

Дым ещё не рассеялся, когда Коваль перекатился за обломок бетонной стены.

Слева — очередь из пулемёта срезала угол укрытия. Справа — кто-то орал в рацию на русском, но слова тонули в грохоте разрывов. Впереди, через триста метров открытого поля, — командный пункт противника. Флаг. Победа. Или смерть.

— Коваль, медик нужен на левом фланге! — прохрипел наушник голосом Дрозда. — Там трое лежат, не могут подняться!

— Я штурмовик, а не санитар, — огрызнулся он, выглянул и тут же убрал голову — пуля выбила щебень в сантиметре от виска. — Где Лена?!

— Лена прикрывает инженеров у моста. Они минируют переправу.

Тридцать два человека на его стороне. Тридцать два — против. И каждый из них сейчас решал свою маленькую войну в этом огромном хаосе. Коваль знал: без медика левый фланг рухнет. Без инженеров мост останется открытым. Без снайперов — любое движение через поле станет самоубийством.

Он сжал цевьё автомата. Пальцы побелели.

В наушнике щёлкнуло, и незнакомый спокойный голос — явно снайпер с высотки — произнёс:

— Вижу командира противника. Он перегруппировывает правый фланг. Если они ударят через овраг — вас обойдут за две минуты.

Две минуты.

Коваль посмотрел на дым, на поле, на далёкий флаг. Потом — на направление, откуда доносились крики раненых.

Рация снова ожила:

— Коваль, решай. Время вышло.

— Снайпер, цель твоя, — сказал Коваль ровно. — Работай.

Секундная пауза. Потом — один выстрел. Далёкий, почти неслышимый в общем грохоте.

И вдруг — тишина на правом фланге противника. Не полная, но та особая, растерянная тишина, когда люди смотрят на упавшего командира и не понимают, что делать дальше.

— Есть, — сообщил снайпер без интонации.

Коваль уже бежал.

Открытое поле резало ноги — щебень, воронки, чья-то брошенная разгрузка. Он не думал о пулях. Думал о двух минутах, которых у него больше не было — их он только что купил ценой чужой жизни, и это была сделка, о которой некогда размышлять.

— Дрозд, левый фланг держится?! — выдохнул в рацию на бегу.

— Пока да. Но Семёнов потерял много крови.

— Лена, слышишь меня?

— Слышу. — Голос Лены был сухим, деловым. — Мост готов через четыре минуты.

— У тебя три.

— Коваль—

— Три минуты, Лена.

Он упал в следующее укрытие — остов сгоревшей машины — и огляделся. Замешательство на правом фланге противника уже заканчивалось. Кто-то там принял командование. Голоса стали чётче, движение — организованнее. Быстро. Слишком быстро для потерявших командира.

— Снайпер, — сказал Коваль, — у них есть второй офицер?

— Есть. Вижу. Сержант. Он уже ставит людей.

Значит, окно захлопывалось. До командного пункта — меньше ста пятидесяти метров. До принятия решения — секунды.

Рация хрипнула голосом Дрозда:

— Коваль. Семёнов не дотянет. Мне нужен человек на левый фланг прямо сейчас — или мы теряем позицию.

— Медик — на левый фланг, — сказал Коваль. — Семёнова не трогать.

Пауза в эфире длилась, может, полсекунды. Потом Дрозд ответил просто:

— Принял.

Коваль не позволил себе думать об этом. Семёнов — имя, лицо, три года в одном отряде. Сейчас это была только переменная в уравнении, которое нельзя решить с сентиментальностью.

— Центр, слушать меня, — бросил он в рацию. — Все свободные стволы — на прорыв. Идём через поле прямо сейчас, пока у них ещё нет командира.

Снайпер вышел на связь без вызова:

— Сержант поднял четырёх человек. Они идут к оврагу.

— Сколько времени?

— Минута. Может меньше.

Коваль выскочил из укрытия и побежал. За ним — ещё пятеро, он слышал их шаги, тяжёлые, неровные. Поле раскрылось перед ним во всю ширину — голое, простреливаемое, безжалостное. Пули щёлкали по земле слева и справа, кто-то из бегущих сзади вскрикнул и замолчал, и Коваль не обернулся.

Командный пункт вырос из дыма неожиданно близко — низкое строение, флаг над крышей хлопал на ветру с каким-то почти издевательским спокойствием. У входа — двое. Они подняли оружие почти одновременно.

Снайпер снял одного.

Второй успел выстрелить.

Коваль почувствовал удар — правое плечо, острый, обжигающий. Устоял. Добежал. Ударил прикладом. Боль вспыхнула до белизны в глазах, но внутри было пусто и холодно, как в стволе после выстрела.

Он стоял в дверях командного пункта. Внутри — стол, карты, рация. И человек с пистолетом, направленным ему в грудь.

В наушнике — голос Лены:

— Мост готов. Коваль, я жду команду.

Выстрел — короткий, точный. Рация разлетелась в куски.

Человек с пистолетом моргнул. Одна секунда растерянности — ровно столько ему и отмерили. Коваль прыгнул вперёд, перехватил запястье, вывернул. Пистолет упал. Следующий удар пришёлся в висок — без злобы, без ярости, просто необходимое действие.

Тишина в командном пункте была почти неприличной после всего, что творилось снаружи.

— Лена, — сказал Коваль, прислонившись к стене и зажав плечо ладонью. Кровь просачивалась сквозь пальцы тёпло и настойчиво. — Взрывай мост.

Секунда ожидания. Потом — далёкий грохот, другой по характеру, не боевой, а окончательный. Как захлопнувшаяся дверь.

— Готово, — сказала Лена.

В наушнике зашелестело, и голос Дрозда — тихий, без интонации:

— Левый фланг держится. Семёнов умер четыре минуты назад.

Коваль не ответил. Смотрел на карты, разложенные на столе, — стрелки, кружки, чьи-то пометки карандашом. Чужой план, который теперь никуда не годился.

Снаружи стрельба редела. Потом стихла совсем.

Снайпер вышел на связь последним:

— Вижу белый флаг на правом фланге.

Коваль сел на пол — просто потому что ноги больше не держали. Прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Плечо горело. В голове — имя. Семёнов. Три года в одном отряде, и теперь переменная в решённом уравнении.

Флаг над крышей хлопнул на ветру.

Снаружи кто-то уже кричал «чисто», и этот крик катился по полю туда, где ещё минуту назад умирали люди, — громкий, живой, ничего не понимающий о цене, которую только что заплатили за право его произнести.